Автор: Нина Башкирова
В этом докторе непостижимым образом сочетается человеческие качества, которыми мы обычно восхищаемся, но часто видим в людях по отдельности – обширные знания, большой опыт, врачебная интуиция, мудрость, доброта и неиссякаемая энергия, не говоря уже о ее обаянии и чувстве юмора. Наверное, это и есть воплощенный образ идеального врача. Неспроста за Рашидой Вахидовной толпой ходят пациенты, а ее студенты мечтают стать выдающимися врачами в этой области. С главным специалистом по клинической онкологии Санкт-Петербургского городского клинического онкодиспансера, д.м.н., профессором Рашидой Орловой мы беседуем о том, как она стала врачом и почему выбрала эту специализацию.
Часть первая
Я никогда не думала, что буду онкологом
- Люди часто мечтают. Но бывает, что на пути к исполнению мечты встают непреодолимые преграды и только потом понимаешь, что мечта эта была не настоящая и судьба распорядилась правильно, не позволив ей сбыться. Так юная Рашида мечтала стать судмедэспертом, насмотревшись популярного в 70-е годы сериала «Следствие ведут знатоки», и вообще грезила юриспруденцией, а оказалась в медицинском институте.
- Сначала я мечтала быть следователем. У нас во дворе все дети играли в казаки-разбойники, а мы с друзьями разыгрывали преступников, над которыми я организовывала судебные процессы и проводила расследования. Поэтому я готовила себя на юриспруденцию, а потом, под впечатлением фильма, решила, что буду судмедэкспертом. И когда в Высшей следственной школе в Волгограде, где я жила, открыли факультет судмедэкспертизы, а ВУЗ этот как раз находился недалеко от моего дома, я поняла, что этот выбор был предрешен свыше (смеется), и решила сделать все, чтобы туда поступить.
Но тут моя сестра пригласила в гости знакомого студента с этого факультета. Он пришел с большим пакетом фотографий, рассыпал их передо мной на столе и сказал: «Ты этим хочешь заниматься? Работа судмедэксперта очень тяжелая и специфическая, это только в кино показывают, как красиво ищут улики». Мои мечты рухнули, и я подумала – медицина тоже близка к этой теме, и решила поступать в медицинский.
Мама была категорически против, говорила - не поступишь, но я поступила и уже на первом курсе пошла работать в нейрохирургическое отделение. Учась в институте, работала там сначала санитаркой, потом младшей медсестрой, потом операционной медсестрой. И я влюбилась в нейрохирургию! Мне так нравилось все, что делают старшие коллеги, что я видела себя только нейрохирургом (улыбается).
Здесь меня научили клинически мыслить
Но и этому желанию не суждено было сбыться - вмешались объективные обстоятельства. Муж Рашиды – тоже студент-медик на 4 курсе перевелся на военный факультет Саратовского государственного медицинского института. В то время молодых специалистов после учебы распределяли независимо от их желания, ну а раз муж- военный, то выбор профессии супруги вообще не оспаривался. Она должна работать таким врачом, какой был бы востребован в любом уголке страны, где может располагаться воинская часть. Чаще всего студенткам, мужья которых обучались на военном факультете, предлагалось на 6-м курсе углубленно изучать терапию. Поэтому Рашиде не разрешили выбрать в субординатуре хирургию и отправили на терапию.
- Я рыдала три дня, ходила в деканат, просила, но мне сказали: «Нет!» Для меня это был ужас! Я человек деятельный, а терапия казалась мне очень инертной специальностью. И тогда, на 6 курсе, я попала на кафедру факультетской терапии профессора Николая Андреевича Ардаматского. Он был одним из учеников знаменитого саратовского профессора Леонида Сигизмундовича Шварца. Участник Великой Отечественной войны, полный кавалер ордена Красной Звезды, невероятно пунктуальный и требовательный человек. Все обучение на кафедре проводилось по принципу системного подхода и системного анализа внутренней патологии. В течение целого семестра в твоей голове реанимировались все знания, которые были получены на протяжение пяти с половиной лет учебы в ВУЗе.
Терапии учили буквально каждую минуту. Учили правильно читать научную литературу, составлять конспекты, делать сообщения или, как сейчас называют, презентации. На дежурстве заставляли делать все! Никаких поблажек не давали. Никакие пропуски занятий или дежурств не допускались. А у меня на шестом курсе уже была 2-х летняя дочь, которая ходила в ясли-сад. Бабушек и нянь не было. Но никакие объяснения пропусков занятий не принимались. «Ты больному, которому пропустишь пневмонию, будешь объяснять, что с ребенком сидела?" – говорили нам. "Выбери для себя, что тебе сейчас важнее! Умей выбирать приоритеты в жизни!» Сначала было трудно, но потом я была очень довольна, что пошла именно на эту кафедру.
Здесь меня научили клинически мыслить. Ведь в институте ты получаешь разрозненные знания, которые очень сложно связать воедино. Например, пневмонию изучают на патологической физиологии, на патологической анатомии, на факультетской терапии и на госпитальной терапии. Но общей связки никто не дает. И ты к шестому курсу знаешь все по частям, а связать эти части не можешь. И только уже на практике, получив диплом врача, когда поломаешь «все копья», начинаешь понимать. А Николай Андреевич давал знания общей патологии, соединял все, чему учили за долгие годы, и все время заставлял думать, приговаривая: «Не будешь думать – ничего из тебя не получится!».
Профессор знал, что я хотела быть хирургом и обязательно, когда я делала какую-либо ошибку, говорил: «Это тебе не хирургия, где можно разрезать и посмотреть, и додумать! Это внутренняя медицина, ты должна не видя все знать и понять, что там в организме происходит!». Конечно же он уважал своих коллег хирургов и эти слова говорил мне только для того, чтобы поднять в моих глазах статус терапии. Он научил меня мыслить в медицине. Это как ребенка, которого в детстве кто-то научил ходить! Так и меня научили «ходить» и влюбили во внутреннюю медицину. Я очень благодарна коллективу этой кафедры! Они за полгода сделали то, что не сделали за пять с лишним лет учебы – я почувствовала, что смогу стать врачом, смогу принимать решения, смогу ставить правильно диагнозы, смогу лечить. И это было очень важно для меня! А теперь, когда я сама преподаватель, я и мои коллеги пытаемся за небольшое время научить своих студентов понимать и любить клиническую онкологию.
Мечтала работать на севере, а оказалась в Левашово!
После института супруги Орловы мечтали уехать на Крайний Север и работать где-нибудь в Заполярье. Муж написал рапорт и его направили в Ленинградский военный округ. Но вместо северных широт оставили служить в Ленинграде – в Левашово. Разочарованию молодых врачей не было предела. Ближе всего располагалась недавно переехавшая на Поклонную гору больница № 4 им. Карла Маркса (ныне больница св. Георгия). Главный врач стационара Александр Алексеевич Редько долго не верил в молодую выпускницу, приехавшую из Саратова, потом все-таки взял ее в интернатуру и не пожалел об этом.
- Нас было двенадцать интернов-терапевтов. Десять из них - ленинградцы. Для них было большим удивлением, что в Саратове есть медицинский институт. А ведь это институт с большой историей и сильным профессорско-преподавательским составом. Туда в разные времена приезжали из Москвы и Петербурга неугодные прогрессивные профессора и создавали там очень сильные составы кафедр. Я после каждого цикла, который проходила по психиатрии, инфекционных болезней, глазных болезней и другим дисциплинам, думала, как хорошо быть инфекционистом или окулистом или психиатром (смеется). Мне очень повезло - в мое время в Саратовском медицинском институте был потрясающий состав преподавателей. В институте меня научили делать все! Когда я была на кафедре у Ардаматского, мы регулярно дежурили в больнице. Туда везли больных с самыми разными болезнями и травмами со всей Саратовской области.
Помню, доставили вертолетом из дальних районов тракториста с лихорадкой неясного генеза, охотника с желтухой. И ты, студент-практикант, должен был нести ответственность за свои действия. Поступает ночью больной с лихорадкой - тебе первой с ним общаться, только потом придут старшие и тебя спросят о его состоянии. Больному ночью в тяжелом состояние тяжело сформулировать свои мысли и описать свое состояние. И ты должен задать правильные наводящие вопросы, обобщить полученную информацию, сделать предположение и доложить об этом старшим коллегам. Если у тебя возникают вопросы, ты имел право обратиться только к дежурившему с тобой клиническому ординатору, а если у него нет ответа, то он мог обратиться только к дежурному врачу.
А утром на конференции перед всеми сотрудниками, начиная от младшего медицинского персонала до профессорско-преподавательского состава, надо было доложить - зачем разбудила коллегу и что тебе было непонятно? И вот здесь начинался «разбор полетов»! Было очень трудно и страшно. А сейчас я понимаю, как это было здорово придумано! С нас сразу же конкретно по поводу каждого больного спрашивали. Учили на практике. Поэтому после института я могла сама снимать ЭКГ, делать плевральные функции. И когда я пришла в «четверку» и первый раз сделала плевральную пункцию, медсестры очень удивились и сказали, что к ним приходят это делать торакальные хирурги.
Из 12 интернов главный врач оставил в клинике только Рашиду Орлову. Она стала работать сначала на кардиологическом отделениях, а потом на терапевтическом, и постоянно дежурила. Иногда, когда больница дежурила по городу, за ночь поступало на отделения по 70 больных. Понятно, что к молодому доктору, хоть и относились благосклонно, но не воспринимали ее слишком серьезно. Но именно Орловой, благодаря ее врачебному чутью, удавалось не пропустить пациентов, у которых другие врачи не замечали тревожных симптомов. И один такой случай круто изменил отношение к ней старших коллег.
- В «четверке» мне тоже повезло с учителем. Это была заведующая терапевтическим отделением Мартынюк Антонина Васильевна. Практик с большой буквы! Поработав с ней, я еще больше полюбила внутреннюю медицину. Как она могла лихо, по одному взгляду или симптому правильно ставить диагнозы, не знаю! Врач с большим практическим багажом, учила видеть не только то, что лежит на поверхности, а то, что совсем глубоко спрятано.
Помню, привезла нам «скорая» молодого бравого моряка – капитана дальнего плавания, в нетрезвом состоянии. Он только что вернулся из плавания домой. Ну как относятся у нас к пьяному? Посмотрели, послушали – давление нормальное. И его отправляют домой. А он сидит, голову опустил и держится за грудь. А я, сидя в другой ординаторской, обратила внимание, что у него носогубный треугольник какой-то бледный. И говорю: «Давайте ему ЭКГ сделаем – мало ли что?» А он выглядит таким здоровяком, да еще, мягко говоря, сильно не трезвым, и мне медицинская сестра отвечает: «Вот вы сами его и тащите!».
Я его взвалила почти что на себя и повела на ЭКГ. И у него оказался трансмуральный инфаркт миокарда. Конечно, ему сразу поставили капельницу, стали лечить, а когда утром я зашла к нему в реанимацию, он рассказал, что с ним произошло.
Когда он сошел на берег, у него стало очень сильно болеть за грудиной, они с друзьями выпили в порту за прибытие, и ему стало легче. Он взял бутылку коньяка в аэропорт и, пока летел до Ленинграда, выпивал по глотку. Глоток сделает – спазм снимается и ему легче. Так и долетел до дома. Приехал домой, жена после долгой разлуки увидела пьяного мужа, хлопнула дверью и ушла. А ему все хуже и хуже. Он вызвал «скорую помощь». Врач увидел, что он пьяный и говорит – давление у вас нормальное, выпейте чаю и все пройдет. А у него еще больше «схватило». Он второй раз вызывает «скорую», и они снова уезжают. Только на третий раз «скорая помощь» отвезла его в больницу, уже после почти двух бутылок коньяка, потому что он пил, чтобы снять боль.
И вот, благодаря моему такому боковому взгляду, которому научили меня мои учителя, его удалось спасти. «Взрослые врачи» после этого случая стали смотреть на меня с уважением и воспринимать серьезно. Ведь я тогда первый год работала самостоятельно.